90 лет со дня рождения Александра Кушнера

14 сентября отмечает 90-летие Александр Кушнер — поэт и литературовед, родившийся в Ленинграде и связанный с Петербургом. Он дружил с Иосифом Бродским, застал Анну Ахматову, преподавал русский язык и литературу в школе, а затем более полувека вел литературное мастерство. Воспитал не одно поколение крупных поэтов, участвовал в издании толстых литературных журналов.

Первое, что вспоминается при его имени, — строка «времена не выбирают, // в них живут и умирают». Это стихотворение входит в школьную программу. Сам Кушнер — друг Бродского, знавший Ахматову, педагог и наставник. Однако за наградами и регалиями легко потерять живого человека.

Отложим биографические справки и откроем любой из более чем пятидесяти его сборников. Что мы там увидим? Зависит от того, кто смотрит. Вот взгляд Бродского: «Если можно говорить о нормативной русской лексике, то можно, я полагаю, говорить о нормативной русской поэтической речи. Говоря о последней, мы будем всегда говорить об Александре Кушнере». Сказано это было давно, с тех пор многое изменилось.

Менялся и родной город — Ленинград, Петербург — в его текстах. Кушнер не из тех, кто замечает только «открыточные» виды или пристегивает классиков к каждой водосточной трубе.

Еще не родились родители многих нынешних читателей, а поэт уже едет в электричке мимо станции «Воздухоплавательный парк». Смотрит в окно. Возможно, выходит и немного гуляет — по тексту не понять.

Все очень просто и при этом плавно и естественно. Дальше появятся отдаленные фанфары авангарда («горит вверху иллюминация // организованных планет»), но они тихие, покой вечера не нарушают.

Такие стихи сложно разбирать: стиль специально незаметен, работа с языком не видна, как не видно хорошо сделанных потайных швов на дорогом платье. Жемчужно-серое, отлично сидит, очень простое, стоит как крыло от самолета.

Чем дальше читаешь, тем заметнее огромная культурная база, на которой стоит этот взгляд горожанина на прогулке. Литературовед в текстах Кушнера поддерживает поэта, не перебивает. Цитаты, которые можно из его поэзии выловить, нужны не ради блеска — само так получается. Человек чувствует себя частью истории русской поэзии и петербургского текста. И, что важно, не претендует на то, чтобы войти в эту историю, а просто плавает в поэтической реке, плавниками шевелит, раскрывает жабры. Он дома:

Это литературоведческий комментарий к «Медному Всаднику», только в стихах. Шестидесятые. Тогда Кушнер еще называет места, перечисляет и укладывает в размер:

Три последние реки появились после Блокады в основном стараниями Ахматовой и Берггольц. Здесь Кушнер опять литературовед в той же степени, что и поэт. Присутствие царства теней в городе отчетливо ощущается — в прозаической статье о петербургском тексте так изящно не перекинешь мостик в страдания ХХ века из античной темы, которая сквозит в работах итальянцев XVIII–XIX века и «зашита» в архитектуру, естественно повлиявшую на язык описания города.

В 1970-е взгляд Кушнера на город сужается. Он спускается с высоты птичьего полета на человеческую. Или сбавляет скорость. Но остается литературоведческим и скользит не только по тому, что видит здесь и сейчас, но и подбирает смысловые рифмы из классиков:

Эту форму, где почти элегия ХIХ века встречается с образностью позднего модерна (кто еще мог сказать «порвавших мраморные жилы»? Пастернак?), эту хитрую структуру, которая не выглядит хитрой, Бродский назвал «нормой». Для него — норма, а для рядовых читателей?

1970-е — время, когда многие друзья и коллеги Кушнера уезжали. Он твердо принял иное решение.

В 1990-е, путешествуя, он будто лишь подкрепляет свой выбор.

Это уподобление местным сорнякам отлично отрабатывает свою функцию — показать и удивление от нового, и печать места, которая уже неотменима за столько лет в городе и окрестностях, исхоженных буквально и фигурально. Здесь есть дальнее эхо Ахматовой: когда б вы знали, из какого сора растут не только стихи, но и сами поэты, сроднившиеся с тканью своих текстов.

Ближе к нынешнему году читателя чаще берут с собой посмотреть новым взглядом на будничные вещи: деревья на закате, толпу под снегопадом, которая вдруг напоминает о море («на скошенной Морской проходом кораблей // Повеяло на миг, их гулкой перекличкой»). Одновременно возникает второй пласт, более парадный и архаичный, ближе к Ходасевичу и Георгию Иванову:

Пока этот очень ценный голос продолжает звучать, горя в мире, действительно, меньше.