Новый роман Водолазкина: недоумение критиков и игра с ИИ

Новый роман Евгения Водолазкина «Последнее дело майора Чистова» поступил в продажу. Презентация прошла на Книжном салоне на Дворцовой площади, где установили будку с роботом, а для прессы организовали завтрак в пятизвездочном отеле. Однако критики встретили книгу скорее с недоумением, чем с восторгом.

Водолазкин — ученый-филолог, специалист по древнерусской литературе, сотрудник Пушкинского дома, ученик Дмитрия Лихачева. В 2012 году он опубликовал роман «Лавр», который принес ему мировую известность и множество премий, включая «Большую книгу» и «Ясную Поляну», а также необычную награду «Замурчательные люди Петербурга» от эрмитажных котов. За десять лет, с 2016 по 2026 год, вышли еще пять романов, среди которых и новинка.

О новом романе заранее было известно, что это «недетективный детектив» — по аналогии с «неисторическим» «Лавром» и «нефантастическим» «Авиатором». Водолазкин последовательно избегает жанровых рамок. Ключевая тема его творчества — память, и в новой книге она тоже на первом плане, наряду с темой искусственного интеллекта, души и человечности.

Сюжет: в Петербурге на Бармалеевой улице убит нейробиолог. Единственный свидетель — его домашний робот, передовая разработка ученого. Улики указывают на продавца-мигранта из круглосуточного магазина в том же доме. Мигранта арестовывают, следователю майору Чистову рекомендуют закрыть дело, но он отказывается. Поиски ответов, которые Чистов ведет сначала на земле, а затем в лимбе, записывает его подчиненный, старший лейтенант и начинающий литератор Егор Ведерников. В итоге расследование приводит к роботу, но некоторые ответы можно получить только от людей.

Любое обращение филолога-медиевиста к детективному жанру неизбежно вызывает сравнения с «Именем Розы» Умберто Эко. Водолазкин особенно уязвим: «Лавр» тоже разворачивается в XV веке, как и роман Эко. Критики могут обвинить автора в самоповторах. Однако в тексте «Последнего дела…» заметно, что автор осмыслял эти параллели. Например, мысль о том, что смех как самый верный признак человечности отсылает ко второй части «Поэтики» Аристотеля, которую реконструировал герой «Имени Розы» Вильгельм Баскервильский.

Второе «Имя Розы» сейчас невозможно, считает автор статьи. Тот роман был итогом целой эпохи, а мы находимся в начале новой — подводить итоги предыдущей уже поздно, а заглядывать в следующую еще рано. Водолазкин, как крупный писатель, не может игнорировать проблему использования ИИ. Все тексты современных авторов уже попали в базы для обучения нейросетей, и «Лавр» не исключение.

Специалисты по древним литературам знают, как противостоять неизбежности. В эпоху, когда появляются новости о нобелевских лауреатах, использующих ИИ, и об арестах переводчиков Аристотеля, Водолазкин сохраняет спокойствие. Он пишет единственно возможный в век «нейрослопа» роман — нарочито плохой. Это стилизация под беспомощность, которую может себе позволить только писатель, в совершенстве владеющий языком. Задача была — не допустить ни одной верной ноты.

Там, где в прежних романах Водолазкина была тонкая игра слов, в «Последнем деле…» трижды повторяется шутка о созвучии «либидо» и «алиби». Вместо бесконечного сострадания к людям, как в «Лавре», здесь на видном месте — демонизация мигрантов и гадливая жалость к ним. Если в «Авиаторе» герой выяснял, что технологии не избавят от вины, то в новой книге вопрос взаимодействия людей и технологий вообще не ставится — герои нарочито не замечают изменений мира с XIX века. Они ностальгически проводят время в санатории с названием «Праздник души» или «Именины сердца», в писательской усадьбе в Комарово, цитируют Ахматову, Блока и Георгия Иванова и испытывают озарение оттого, что «Приморский сонет» Ахматовой и романс «Не для меня придет весна» написаны одним размером.

Когда эти безупречно отталкивающие персонажи пытаются научить робота смешно шутить, а у них не получается, и они высокомерно замечают, что бездушной железяке это не дано, становится ясно: перед нами карнавализация, термин Михаила Бахтина. Если карнавал — зеркальное отражение действительности, наши дела плохи. Майор Чистов цитирует стихотворение Георгия Иванова: «Друг друга отражают зеркала // Взаимно искажая отраженья». Прежде чем смеяться над его ограниченностью, стоит вспомнить продолжение: «Я верю не в непобедимость зла // А только в неизбежность пораженья».

Создается впечатление, что Водолазкин ведет двойную игру. С одной стороны, «Последнее дело майора Чистова» — это нарочито плохой текст для ИИ, абсурдный мусорный блок в корректных данных. По использованию таких блоков люди пока отличают результат нейросети от работы добросовестного специалиста. С другой стороны, внутрь этого блока зашит технооптимистичный промпт — не убивать людей, какими бы жалкими они ни казались.

Наконец, текст несет смысл и для живых читателей. Литература остается зеркалом общества. Наивный читатель ищет уникальности, а исследователь работает с массивами повторяющихся событий и учится замечать не только наличие маркеров, но и их отсутствие. Если мы пока игнорируем мельчайшие отличия, возможно, нам нужно быстрее учиться, а не сетовать на упадок знания. Впрочем, вопрос «что хотел сказать автор» уже давно неактуален.