В Петербурге готовят выставку кокошников

Во всём мире популярны современные интерпретации национальных костюмов. Особенно заметно это в Китае, где туристы часто фотографируются в традиционных ханьфу. В России такой массовой волны нет, но иногда можно встретить девушек в головных уборах, напоминающих старинные. Как отмечают специалисты, это не кокошники, а отсылки к девичьим уборам, которые не закрывали макушку.

«Сейчас к кокошнику невероятный интерес в обществе, — объясняет куратор выставки Елена Мадлевская, ведущий научный сотрудник Отдела русской этнографии. — И выставка будет очень любопытна: мы не просто покажем много предметов, а проведём исследование, что же такое кокошник. Многие считают его русским головным убором, но мало кто знает, что это исключительно женский убор, закрывающий волосы. То, что носят сейчас — ободки, — отсылка к девичьим уборам с открытой макушкой. Женщины же обязательно должны были скрывать волосы».

На выставке представят вещи XVIII — начала XX века. Куратор поясняет: «Говоря о кокошниках, мы представляем гребенчатый кокошник на жёстком каркасе. Но на самом деле существовали повойникообразные, колпакообразные и кикообразные формы. Все они состояли из двух деталей, по-разному скреплённых и имевших разные формы». Выставка покажет, как появился кокошник и какие у него истоки.

Необходимость скрывать волосы связана с архаичными представлениями о том, что волосы содержат силу. Впервые кокошник надевали на свадьбе. Это был праздничный убор, поэтому его обильно декорировали золотным шитьём и сажением по бели — когда нанизанные жемчужины или бусины «сажали» между рядами шнура. Использовали растительные мотивы, изображения лягушки и двуглавого орла. Среди экспонатов — предметы из коллекций Натальи Шабельской и Фёдора Плюшкина.

Любимый экспонат куратора — тверской каблучок середины XIX века. «Это кикообразный головной убор, напоминающий каблук сапога, — рассказывает Мадлевская. — Волосы закручивались в кичку, и он надевался на неё. Сзади длинный позатыльник, спереди поднизь из рубленого перламутра. У него прекрасное золотное шитьё с орнитоморфными мотивами. Очень надеюсь, что его отреставрируют и покажут». Носить такой убор могли и крестьянки, и мещанки, и купчихи. Изготавливали их в мастерских, у отдельных мастериц и в монастырях.

Реставраторы уже приступили к работе. Анна Климовицкая, реставратор по дереву, рассказывает: «Один из кокошников имеет каркас из бересты. Он в хорошем состоянии, но был сплющен, и береста потрескалась. Там множественные разрывы и разломы. Возможно, потребуется демонтаж каркаса, но это ещё обсуждаем. Если не демонтируем, сделаем подложку под разрывы, склеим, и он обретёт цельность».

Коллега Климовицкой, реставратор текстиля Елена Фролова, отмечает: «Самое сложное — принять решение, требуется ли демонтаж или лучше не вторгаться в предмет, а задублировать фрагменты, не используя жёсткие методы». Реставраторы не стремятся придать вещам парадный вид. «Наша задача — сохранить предмет, продлить ему жизнь, — говорит Фролова. — Вещи старые, и не до всех дошли руки за 100 лет. Мы постепенно приводим фонд в порядок».

Следы бытования не удаляют: «Это жизнь предмета, — поясняет реставратор. — Если представить его в окружении, мелкие недостатки не бросаются. Наоборот, в этом есть что-то живое. Это не светские парадные вещи, а народные, хоть и праздничные. У нас много непраздничных вещей с дырками на пятках. И с дырками храним, часто оставляем. Например, одежда рабочих, рыбаков — вся в заплатах, пятнах мазута. Мы не удаляем это, так как это показывает их профессию».

Реставратор восстанавливает повреждения, влияющие на конструкцию, восполняет утраты, подбирает бисер. Но исправлять все повреждения за века не стремятся. Даже потускневшие ленты не восстанавливают в цвете — их очищают и задубливают, сохраняя тот цвет, в котором ткань дошла до реставратора. «Главное, чтобы зритель учился воспринимать вещь в её полноте, какая она есть, и видеть за ней её историю, — подытоживает Елена Фролова. — Если мы всё сделаем как новое, где будет обаяние вещи, прожившей такую длинную историю?»