Юзефович рассказал о новом романе «Таитянка из Кронштадта»

В августе в Редакции Елены Шубиной (АСТ) выйдет роман Леонида Юзефовича «Таитянка из Кронштадта». Лауреат «Большой книги» и «Национального бестселлера» обратился к судьбе певицы и танцовщицы Серебряного века Бэлы Казарозы, чья личная история становится нитью, связывающей судьбы петербургской богемы.

Действие разворачивается в предреволюционном Петербурге: режиссер Всеволод Мейерхольд сражается с буржуазным искусством, Борис Пронин создает кабаре «Бродячая собака», Любовь Менделеева, жена Блока, борется за роль. Персонажи живы, влюблены, пишут стихи. Но с началом Первой мировой этот мир рушится, и драма одной забытой женщины переплетается с трагедией истории.

Юзефович известен документальными романами-биографиями: «Самодержец пустыни» о бароне Унгерне, «Зимняя дорога» о белом генерале Пепеляеве и красном командире Строде. Также он автор романа «Журавли и карлики», повести «Поход на Бар-Хото», сборника рассказов «Маяк на Хийумаа» и книги стихов «Мемуар».

— Почему вы выбрали Бэлу Казарозу и о ней ли эта книга?

— И о ней, и о круге петербургской богемы, к которому она принадлежала. Казароза была популярной эстрадной исполнительницей 1910-х, но без выдающегося таланта. То, что она приходится сестрой моему деду по матери, не главная причина интереса. Важнее, что ее судьба типична для людей искусства в эпоху потрясений: эпоха ярче проявляется через статиста, чем через героя. Я использовал реального человека вместо вымышленного персонажа, что обычно для исторических романов. Артистка без политических взглядов, искавшая признания и любви, — естественный выбор для рассказа о художественной жизни тех лет.

— В книге вы сожалеете, что дали ее сценическое имя героине романа «Казароза». Почему?

— Реальная Казароза — прототип той героини, но из-за романа и фильма у публики сложился образ, далекий от настоящей женщины. Читателям и зрителям, помнящим Оксану Фандеру в этой роли, будет трудно отойти от такого восприятия.

— Героиня прожила с 1889 по 1929 год. Как вы видите Серебряный век, с его балаганами и арлекинами, перед катастрофой?

— Сначала стоит понять, что такое Серебряный век. Это понятие размытое: если это поэзия, то возможен «золотой» пушкинский век; если проза — классика от Гоголя до Чехова. Но в театре, живописи и музыке начало XX века не уступает прошлому: Станиславский, Мейерхольд, Евреинов, Вахтангов, Таиров — золотой век русского театра. Сравнивать эпохи некорректно: по какой шкале Айвазовский выше Рериха? А «золото» с «серебром» путаются с исторической периодизацией. Не стоит считать художников слепыми: многие предчувствовали бурю, хотя и не оценивали ее масштаб. Смерть на карнавале — мотив раннего Мейерхольда, переходящий из постановки в постановку. Мое отношение неоднозначно: одни привлекают, другие раздражают.

— Вы пишете о 1910-х, что Мейерхольд хотел стереть границу между искусством и жизнью. Почему тогда был творческий бум и театр стал магнитом?

— Рубеж эпох и чувство перемен всегда способствуют расцвету культуры. О театре скажу как дилетант: во-первых, он вобрал достижения поэзии, живописи и музыки. Во-вторых, кино было в зачаточном состоянии, и модный спектакль имел больший резонанс, чем книга или картина. Режиссеры и актеры становились публичными фигурами, ставки были высоки, конкуренция — острее. Но я не театровед, могу ошибаться.

— Трудно ли было скрывать личное отношение к Казарозе, рассказывая о ней сочувственно, но без идеализации?

— Это мое кредо документалиста: никого не идеализировать, но стараться понять. Негодяев в книге нет, кроме, возможно, автора последнего письма Казарозе, но его имя неизвестно. Не знает его и петербургский искусствовед Алексей Лопатин, впервые занявшийся ею как ученый.

— Сохранились ли ее вещи в семье?

— Да, две: кофейник с отломанной ножкой и деревянное кресло в стиле модерн. Дочь сказали, что его сделали в Абрамцевских мастерских, как кресло Мики Морозова на портрете Серова. После смерти Казарозы их передал деду ее последний муж, театровед Николай Волков. Но дед мало рассказывал о сестре: он сбежал из дома после пятого класса и редко виделся с ней. Дневника она не вела, письма не сохранились. Пришлось опираться на архивы и упоминания в дневниках Бенуа, Кузмина, Сомова, Коллонтай, Мейерхольда, Тэффи и других.

— Что объединяло Казарозу с Тэффи и Коллонтай?

— Между ними было мало общего. С Тэффи — любовь к поэзии и восприятие искусства как выражения женской природы. С Коллонтай — интерес к женскому равноправию и опыт совместного пребывания в Германии в начале войны.

— Они оставили воспоминания?

— Тэффи в «Воспоминаниях» описывает встречу с Казарозой в Москве в 1918 году, а в 1915-м посвятила ей стихотворение «Быть может, родина ее на островах Таити…», которое Казароза пела на музыку мужа Тэффи, Щербакова. Коллонтай написала очерк-воспоминание о ней: они познакомились в Берлине в 1914-м и с трудом выбрались из Германии.

— Как объяснить оптимизм Блока («Война — это весело») и Мейерхольда («очистительная буря»)?

— К 1914 году кризис западной цивилизации был очевиден. Томас Манн приветствовал войну как «очищение» от лицемерия. В первые месяцы казалось, что она разрушит фальшивое и вернет чувство причастности к основам бытия. Окопы, газы и миллионы убитых развеяли эти иллюзии.

— Как сложилась судьба Казарозы после революции?

— Полибий еще во II веке до н. э. говорил о цикличности истории. Прошлое является нам как призрак в расколотом зеркале. Казароза осталась в России, но это не принесло счастья; эмиграция тоже. В одном случае она бы отказалась от одной части существа, в другом — от другой. Чем завершилась ее жизнь, не скажу: пусть читатель узнает из книги.

Беседовала Мария Башмакова, специально для «Фонтанки.ру»