Атаянц: не промотать наследство Петербурга

В здании бывшего Конюшенного музея прошла лекция архитектора и художника Максима Атаянца «Петербург — город умышленный. Хрупкая красота городской ткани. Как её не потерять». Мероприятие состоялось в рамках фестиваля «Из профессорской квартиры». С разрешения спикера приводятся ключевые моменты выступления.

«Наша задача как жителей Петербурга — постараться не промотать то наследство, которое мы все получили в виде этого прекрасного города», — говорит Атаянц. Он задаётся вопросами: в чём парадоксальное своеобразие Петербурга с архитектурно-градостроительной точки зрения, как эта специфика помогает понять, что для него опасно, чему стоит противостоять, а чему — бесполезно.

Атаянц называет себя архитектором, представителем профессии, которая разрушает прошлое, чтобы на его месте что-то построить. Любой живой город пожирает сам себя, отмечает он. Чтобы город идеально сохранился, он должен погибнуть. Примеры — Геркуланум и Помпеи: Геркуланум за 12 часов полностью прекратил существование, Помпеи — за трое суток, это мгновенный «снимок экрана». Теперь их раскопали, и видно, где ещё очаг почти дымится. Живой город меняется всегда, и вопрос в том, что сохранять, а что нет.

Одна из важнейших особенностей Петербурга — то, что зимой и летом это два совершенно разных города. Белые ночи — для туристов, а чёрные дни (например, середина декабря или конец января, когда дети идут в школу ещё в темноте, а приходят уже в темноте) — для нас. Это тоже нужно учитывать.

Чтобы показать своеобразие Петербурга, Атаянц берёт для сравнения Рим. Этот город остаётся одним из центральных градостроительных, культурных, художественных и политических «событий» более 2 000 лет. Сохраняются тот же Тибр, Пантеон, стадион Домициана, превратившийся в Пьяцца Навона, театры и улицы на фундаментах театра Помпея. Город начисто изменился, но античность «прорастает» сквозь него везде.

На карте Нолли 1748 года — одном из первых и главных планов Рима — видна гигантская «пустая» территория. На самом деле она не пустая, а ещё не обжитая заново: это брошенные руины античного огромного Рима, а на Марсовом поле и около реки — плотная средневековая застройка, сквозь которую в конце XVI — начале XVII века прорублена система прямых улиц. Так сложно формировалась форма современного Рима.

Через пять лет после публикации карты Нолли появился Махаевский план Петербурга, запечатлевший город в самом начале второй половины XVIII века. Петербург возник парадоксально: с точки зрения Европы — на краю цивилизации, в жёстком и неприятном климатически месте, на болотистой, абсолютно плоской почве, с гигантской рекой и островами в дельте Невы. Со всем уважением к Ниеншанцу, с точки зрения великой цивилизационной истории здесь не было ничего. При этом буквально за 100 с небольшим лет город полностью определился — к началу 1840-х годов он уже «состоялся».

Атаянц предлагает метафору: у человека есть скелет, который обрастает плотью, органами. Скелет города — система улиц, площади, изгибы и переломы направлений как суставы. Главные общественные здания и зоны — важные функционирующие части организма. Массовая жилая застройка — плоть, мясо, которое образует город.

Из этой метафоры следует, что Рим — нечто аморфно разложившееся, приведённое в чувство наложением нового каркаса на уже существующую кашу Средневековья. А в Петербурге сначала на совершенно пустом месте сформировали скелет — тщательно, умно, но быстро, — который потом долго обрастал плотью. В Риме нужно было «расталкивать» застройку, а здесь наоборот: город пытается собрать сам себя и оформить из пустого места. Это очень важно.

Даже понятие площади здесь другое. Казанский собор с колоннадой по идее Павла Первого, инициатора конкурса и строительства, должен был в какой-то форме повторить площадь собора Святого Петра. Её в антропоморфной логике рассматривают как руки, которые церковь протягивает к пастору. Чтобы в Риме получилась площадь, нужно «раздвинуть» пространство. Когда Воронихин ставит Казанский собор, он делает колоннаду не чтобы что-то «растолкать», а чтобы пустое аморфное пространство собрать и структурировать. Задача практически противоположная.

Единый замысел дал городу быстро сформированный стиль, язык архитектуры, градостроительный каркас и масштаб. Все говорят, что в Петербурге нельзя было строить выше Зимнего дворца. Но и степень нестабильности болотистых грунтов была такой, что после 22 метров до карниза каждые 10 метров вверх стоили примерно втрое больше. Получилась удивительная картина: плоскость воды, в двух метрах от неё (когда нет наводнений) — абсолютно плоский город с мостовыми, ещё в 21–22 метрах — практически плоская поверхность кровель, над которой возвышаются только барабаны и купола церквей и шпили. И всё.

В Венеции сходство есть: лагуна, сотни искусственных островков, сотни тысяч свай. Поэтому такая же картина с горизонтальными плоскостями: плоскость воды лагуны и плоскость кровель, из которой вверх торчат только самые главные общественные объекты — колокольни, соборы. Ещё одно сходство: Венеция градостроительно и художественно тоже сформировалась за очень короткий период. Если не считать византийский Собор Святого Марка, то XV, XVI и XVII век — те же 300 лет, и город состоялся.

Фундаментальное различие — в ценности пространства. В Венеции плотность такова, что земля является абсолютным дефицитом. Чтобы создать пьяццу Сан Марко — одну из главных европейских площадей, нужно было огромной волей раздвинуть пространство, потому что пустое место здесь ценность. В Петербурге это трудно представить: у нас пустое место, как правило, ценностью не являлось. Даже наиболее структурированная и ясно очерченная Дворцовая площадь сделана так, что холодный ветер всё время задувает в неё со стороны.

Один из поразительных парадоксов Петербурга: ограниченная высота, но раз это имперская столица, нужен масштаб — и он весь идёт в горизонталь. Абсолютная вытянутость по горизонтали с резкими «взрывами» вверх шпилей или куполов — чисто петербургский «язык». Петербуржцы быстро ходят, потому что улицы прямые, холодно, нужно из точки А попасть в точку Б, а ты видишь пустые фасады, где тебя никто не ждёт. Сейчас открыли маленькие кафе, а раньше нужно было перемещаться с большой скоростью по горизонтали. Город задавал темп движения жителей.

«Петербург поразил меня своим странным видом, — писал Джакомо Казанова. — Мне казалось, что я вижу колонию дикарей среди европейского города. Улицы длинны и широки, площади громадны, дома — обширны; все ново и грязно. Известно, что этот город построен Петром Великим. Его архитекторы подражали европейским городам. Тем не менее в этом городе чувствуется близость пустыни и Ледовитого океана. Нева, спокойные волны которой омывают стены множества строящихся дворцов и недоконченных церквей, — не столько река, сколько озеро».

Казанова остро почувствовал свойственный Петербургу характер декорации. Атаянц называет его «обитаемой декорацией»: дома реально служат своему назначению, но представляют собой обитаемые макеты домов один к одному. Каменные здания были чрезвычайно редки — любое заметное сооружение из натурального камня приобретает имя собственное: есть Мраморный дворец, Малый Мраморный дворец. Основная масса домов строилась из кирпича и штукатурки. В сочетании с климатом это порождает интересные эффекты.

Как кожа у пресмыкающегося: каждые примерно 30–50 лет петербургские здания меняют «шкуру». Процесс непрерывный. Лет 25 подряд по фасадам Академии Художеств по часовой стрелке ездили леса: постоянно что-нибудь чинили. Эта линька, смена кожи происходит не без потерь, потому что качество и квалификация часто утрачиваются. Цвет часто ползёт, упрощается.

О цвете. У штукатурки нет собственного ценного цвета. Если Париж построен из золотистого известняка, который бывает то золотистым, то сиренево-серым, когда закоптится, а в Риме — серебристо-серый травертин, покрывающийся копотью как чернёное серебро (иногда его чистят раз в 50 лет), то у нас можно вспомнить шутки о пятидесяти оттенках серого в зимнем или осеннем Петербурге. Такая «богатая» палитра.

Отсюда характерная для русского классицизма двухцветная окраска: структурная, тектонически несущая часть остаётся почти белой, а фоновая делается жёлтой, жемчужно-серой, голубой или даже очень ярких терракотовых цветов — чтобы возникала услада глазу среди серо-белого зимнего никакого тона.

Возникает вопрос: что делать, если всё это считается ценностью или особенностью, которую жалко потерять? Города имеют разный запас прочности до потери индивидуального характера.

Москва — палимпсест: шесть-семь слоёв кальки с разными генеральными планами случайно наложены друг на друга, часть оторвана, часть наложена, получается коллаж. Есть допетровский город, который кусками виден — Кремль, церковные памятники, редкие гражданские здания. Потом Москва XVIII–XIX века, конструктивистская, сталинская, хрущёвская, брежневская, затем лужковская и собянинская. Шесть или семь разных городов вставлены друг в друга, как несобранный кубик Рубика. Потеря любого здания болезненна, но облик города уже таков, что там масса слоёв.

В Петербурге классицистический скелет всю вторую половину XIX века обрастал плотью эклектических доходных домов. Это было вышивание по канве, которая уже сложилась. Это не значит, что ничего нельзя строить — так город не живёт. Но есть серьёзные проблемы, которые нужно решать, чтобы не испортить город.

Для начала нужно признать, что город является ценностью. Любое новое здание нужно оценивать с точки зрения того, прибавляет оно ценность или отнимает. Есть ненаучный критерий: представим туриста, который гуляет и фотографирует город на телефон или фотоаппарат. Есть вещи, от которых он инстинктивно отворачивает камеру, чтобы что-то не попало в кадр. Это хороший критерий, показывающий, что мешает. Причём это необязательно здание, это может быть неуместное благоустройство.

Нельзя заставлять архитектора строить только в классицизме: иди и делай белые колонны на жёлтом фоне. Дело не в стиле, а в выработке простых правил, чтобы вещи вписывались и не рушили контекст и его целостность. Прежде чем сносить любое здание — вне его ценности, — во-первых, подготовь проект того, что хочешь построить на его месте. Во-вторых, докажи: то, что ты хочешь построить, лучше — не для тебя как девелопера или собственника, а для города, и это улучшит город и его ценность. Если бы такой механизм был продуман, всем было бы проще.

У города очень специфическая ткань. Из-за её однородной протяжённой хрупкости она очень чувствительна к любым нарушениям. Как их избежать? Есть несколько подходов: специальные нормы для исторических центров, регламент и гарантия, что любой снос подкреплён уверенностью — то, что появится на этом месте, будет лучше для города, ценнее и решит серьёзные городские проблемы, а не выгоду конкретного застройщика.